Эстарриол.ru

Роджер Девлин, автор работы «Александр Кожев и итоги современной мысли»

The Occidental Quaterly, vol.6, no.2, summer 2006

перевел Эстарриол, 20 апреля 2009 года

Читателям этого журнала хорошо известно, что частота деторождений среди белых по всему миру катастрофически снизилась в последние десятилетия. В то же самое время наше общество определенно стало самым одержимым сексом за всю историю человечества. Две таких серьёзных одновременных тенденции едва ли могут быть не связаны между собой. Многие добродушные консерваторы негодуют по поводу сегодняшней ситуации, но не желают описать её и её возникновение. Правильный диагноз — предварительное требование для эффективного лечения.

Я думаю, что затертое клише «сексуальной революции» следует воспринимать с более чем обыденной серьёзностью. Как и Французская революция, типичная политическая революция современности, это была попытка реализовать утопию, но сексуальную, а не политическую. И как Французская революция, она прошла через три фазы: первую, либеральную или анархическую фазу, в которой предполагалось, что утопия возникнет спонтанно, как только прошлое будет сметено; вторую, власть террора, в которой одна сторона захватила власть и попыталась диктаторскими методами реализовать свои планы; и третью, «реакцию», в которой человеческая натура постепенно отвоевала своё место. В этом эссе мы проследуем тем же путём.

Две утопии

Давайте рассмотрим, что же такое сексуальная утопия, и начнём с мужчин, которые проще во всех отношениях.

Природа сыграла с мужчинами шутку: производство сперматозоидов на несколько порядков больше, чем женских овуляций (около 12 млн. в час против 400 за жизнь). Это факт природы, не морали. Среди животных, стоящих на более низких ступенях, самцам дано куда больше того, чего у самок ограниченное количество. Это означает, что самка имеет куда больший контроль над спариванием. Всеобщий закон природы гласит, что самцы предлагают, а самки выбирают. Самцы павлина демонстрируют свой хвост, самки выбирают. Самцы оленей сталкиваются рогами — самки выбирают. У людей мальчики пытаются впечатлить девочек — и девочки выбирают. Природа предписывает, что в брачном ухаживании самцы ждут, чтобы их выбрали.

Соответственно, для мужчины сексуальная утопия состоит в мире, в котором не существует ограничения женской потребности в нём. Нет нужды в поисках примеров прибегать к порнографии. Посмотрите популярные фильмы, нацеленные на мужскую аудиторию, как серия про Джеймса Бонда. Женщины просто не могут перед ним устоять. Ему не нужно предлагать брак или просить о свидании. Он просто входит в комнату и они балдеют. Индустрия развлечений порождает бесконечное множество таких нереалистичных образов. Почему, спросит мужчина-зритель, жизнь не может быть такой в действительности? Некоторым может показаться соблазнительным винить в этом институт брака.

В конце концов, похоже, что брак категорически ограничивает секс. Определенные мужчины считают, что если бы секс разрешался и внутри, и вовне брака, его было бы вдвое больше чем раньше. Они воображают, что существует большой, нетронутый запас женской страсти, который подавляется моногамией. Чтобы освободить его, они во время первых послевоенных лет старались заменить седьмую заповедь допущением сексуальной активности между «согласными взрослыми». У каждого мужчины мог бы быть гарем. Сексуальное поведение в общем, и не только семейная жизнь, должна была быть сочтена «личным делом каждого». Несогласных традиционалистов клеймили тем, что они хотят «посадить полицейского в каждую спальню». Это был век Отчета Кинси (известное исследование о женской сексуальности — Э.) и первого выхода журнала Плейбой. Досужие мечтания мужчин стали социальным движением.

Этот характерно мужской сексуальный утопизм был предшественником сексуальной революции, но не самой революцией. Мужчины неспособны произвести фундаментальные изменения в межполовых отношениях без сотрудничества — пресловутого «согласия» — женщин. Но первые возможные революционеры мужского пола не понимали природы женского полового инстинкта. Вот почему всё пошло не по их плану.

Что такого особого в женском сексуальном желании, что отличает его от мужского?

Иногда говорят, что мужчины полигамны, а женщины моногамны. Такое убеждение часто сквозит в работах консервативных мужчин: женщины хотят только хороших мужей, но бессердечные мужчины используют их и бросают. Во-первых, некоторые свидетельства подтверждают такую точку зрения. Один опрос в 1994 году показал, что «в то время, как мужчины предположили, что они бы хотели в идеале 6 партнеров в следующем году, и восемь за следующие два года, женщины сообщили, что их идеалом был бы всего один партнер в следующем году. А за два года? Ответ женщин — всё ещё один». Разве это не свидетельство того, что женщины моногамны?

Нет, не свидетельство. Женщины знают, что их сексуальные нужды изменчивы, но обычно у них хватало здравого смысла об этом молчать. Вера мужа в то, что его жена естественно моногамна помогает ему поддерживать умиротворенность. И к тому же излишнее мужеское понимание не к её пользе: знание — сила. Короче говоря, у нас тут платоновская «благородная ложь» — убеждение полезное, но неверное.

Было бы точнее сказать, что женский половой инстинкт гипергамен. Мужчины склонны искать сексуального разнообразия, но у женщин вкусы просты, в духе Оскара Уайльда: их вполне удовлетворяет самое лучшее. По определению, лучшим может быть только один. Эти различия в «сексуальной ориентированности» самцов и самок явно видны среди низших приматов, например в стае бабуинов. Самки соревнуются, чтобы спариться с самым главным; самцы — чтобы стать главным.

Фактически, у женщин другая сексуальная утопия, соответствующая их гипергамному инстинкту. В чисто утопической форме она состоит из двух частей: во-первых, она спаривается со своим инкубусом, воображаемым идеальным мужчиной; и во-вторых, он «остепеняется», то есть прекращает спариваться со всеми остальными женщинами. Это формула почти любого бульварного чтива. Фантазия совершенно утопическая, частично потому, что идеального мужчины не существует, а частично потому, что даже если бы он существовал, логически невозможно быть единственным партнером для всех женщин, которые его желают.

Однако, возможно, чтобы женщины спаривались гипергамно, то есть с наиболее сексуально привлекательными (красивыми или социально доминирующими) мужчинами. В комедии Аристофана «Женщины в народном собрании» женщины Афин делают ход конём: они захватывают законодательное собрание и выставляют оттуда своих мужей. Затем они принимают закон, по которому наиболее привлекательные мужчины города будут обязаны спариться с каждой женщиной по очереди, начиная с наименее привлекательных. Это женская сексуальная утопия в действии. У Аристофана было куда лучшее понимание женщины, чем у среднего мужа.

Гипергамия — это не моногамия в человеческом смысле слова. Несмотря на то, что во главе стаи в каждый момент времени может быть только один «альфа-самец», они сменяются со временем. Для людей это означает, что женщина ветрена, и влюблена не больше чем в одного мужчину в каждый момент времени, но не естественно верна мужу на протяжении всей жизни. В прежние дни разрешалось указывать на естественное женское непостоянство. Справьтесь, например, в юмористической истории Ринга Ларднера «Не могу дышать» — личный дневник восемнадцатилетней девушки, которая каждую неделю хочет выйти замуж за нового мужчину. Если бы её спросили о количестве предпочитаемых «половых партнеров», предположительно она бы ответила «один»; это не значит что она имеет понятие о том, кто он.

Важным аспектом гипергамии является подразумеваемое отторжение большинства самцов. Женщины от природы не столько скромны, сколько естественно горды. Они склонны верить, что только «лучшие» (наиболее сексуально привлекательные) мужчины достойны их. Это еще одна популярная тема романтической литературы (прекрасная принцесса, окруженная жаждущими воздыхателями, безнадежно ждущая «настоящего» мужчину — пока в один прекрасный день… и т.д.).

Конечно, объективно это не может быть правдой. По определению, средний мужчина должен показаться достаточно хорошим для средней женщины. Если бы женщины должны были спариваться со всеми мужчинами, которые их «достойны», у них бы не осталось времени на что-либо ещё. Повторим — гипергамия отлична от моногамии. Это иррациональный инстинкт, и женская сексуальная утопия является его следствием.

Сексуальная революция в Америке была попыткой женщин реализовать свою собственную утопию, а не мужскую. Женщины-утописты выступили с планами на публике через несколько лет после Кинси и Плейбоя. «Секс и одинокая девушка» Хелен Герли Браун появилась в 1962 году, и она купила Космополитен через три года. Известная своей враждебностью к материнству, она открыто поощряла женщин использовать мужчин (в том числе и женатых) для удовольствий.