Эстарриол.ru

Чехов. Я ощущаю написанное Чеховым как свое. Чехов сказал, что надо писать просто: о том, как Петр Семенович женился на Марье Ивановне. Вот и все. Еще Чехов говорил, что Россия — страна жадных и ленивых людей, которые ужасно много едят, пьют, любят спать днем и во сне храпят. Женятся в России для порядка в доме. А любовниц заводят для престижа в обществе. Психология у русских людей — собачья. Их бьют — они скулят. Чешут за ухом — ложатся на спинку. Чехов не любил разговоров на высокие темы. От них его тошнило. Один пришел жаловаться: «Рефлексия заела!» А Чехов ему: «А вы поменьше водки пейте».

Мне Зощенко про свою рефлексию все излагал, когда мы у Замятина встречались. Делился планами, как ее преодолеть. А я ему: «А вы поменьше водки пейте». И еще меня пытался вылечить. Говорил: «Что это Вы такой мрачный? Давайте я Вам все объясню. Вам сразу легче станет». На что я ему довольно грубо отвечал: «Пойдемте-ка лучше в покер играть». Я ведь на самом деле внутренне здоровый человек. С таким, знаете, здоровым скепсисом. Зощенко чем-то похож был на Чехова. Он был и сапожником и милиционером. Это в его честь я написал «Марш советской милиции». Но одной профессии ему не хватало — врача. Чехов, поскольку был врачом, медицину презирал. «Правила есть, а науки нет». А у Зощенко было, напротив, большое почтение к медицине. И зря. Доктора убеждены, что все болезни — простудного происхождения. Это тоже Чехов сказал. Чехов был чужд лицемерия. Писал про себя и что он по части девок специалист, и напиться-то он пытался. Но ничего не вышло. Чехов мог один выпить бутылку шампанского, а потом еще коньяку. И не опьянеть.

Я читаю Чехова жадно. Однажды наткнулся на рассуждение Чехова о том, что русский человек настоящей жизнью живет только до 30 лет. В юности мы спешим. Все впереди. Торопимся, на все накидываемся. Наполняем душу всем, что под руку попадет. А после 30 — в душе какой-то серый хлам. Как это удивительно точно сказано. И о конце Чехов думал здраво. Жизнь после смерти — чепуха, суеверия. «Как я при жизни был одиноким, так и буду лежать в могиле один».

Страх перед смертью — быть может, самое сильное чувство. Ирония в том, что под воздействием страха смерти люди создают стихи, прозу и музыку. То есть стараются услышать связи с живущими. Я уговаривал себя, что бояться смерти не надо. Но такие размышления казались мне наивными. Как же ее не бояться. Считается, что смерть — не тема для искусства. Писать о смерти — все равно, что высморкаться в рукав в обществе. Оттого появляется название «Оптимистическая трагедия». Хотя это вздор. Трагедия есть трагедия. И оптимизм здесь ни при чем. Мне казалось, что в размышлении о смерти я не одинок. Других людей эта тема тоже волнует. Несмотря на то, что живут они в социалистическом обществе. Где даже к трагедиям присобачивают эпитет «оптимистическая».

Я написал ряд сочинений, в которых отразил мое понимание этого вопроса. Сочинения вышли не очень-то оптимистические. Среди них важнейшее — 14-я симфония. У меня кажется, работа над ней сыграла положительную роль. И я стал меньше бояться смерти. В конце концов, это закон природы. Надо приучать себя к мысли о смерти. Я полагаю, что если бы люди раньше начинали думать о смерти, они бы делали меньше глупостей. Именно на 14-ю симфонию я выдержал более всего нападок. Макбет, 8-я симфония — это критика с другой стороны. А тут меня критиковали люди, которые претендовали на то, что они друзья мои. Они вычитали там такую идею: «Всесильна смерть». Они хотели, чтоб финал был утешающим. Смерть, дескать — это только начало. А это самый настоящий конец. Ничего дальше не будет.

У композиторов иногда не хватает смелости смотреть правде в глаза. «Пиковая дама»- Герман умирает. А потом идет музыка, о которой старый циник Асафьев выразился: «Образ любящей Лизы реет над трупом». А трупу уже все равно, чей образ над ним реет. Чайковский поддался утешительному соблазну. И над твоим трупом будет что-нибудь реять. Образ Лизы или там знамена. Точно так же «Отелло» Верди. Р.Штраус — «Смерть и просветление». Даже Мусоргский, на что уж правдивый человек, а в «Борисе», после его смерти — такой мажор, что дальше некуда. Понимать смерть — это не значит преклоняться перед ней. У Мусоргского в цикле смерть выглядит отвратительно. Против смерти протестовать глупо, но можно и нужно противостоять против насильственной смерти.

Я в 14-й симфонии не против смерти протестую, а против тех палачей, которые казнят людей. Стихотворение Аполлинера «Ответ казаков турецкому султану». На картину Репина моя музыка мало похожа. Если бы у меня был талант Аполлинера, я с такими стихами обратился бы к Сталину. Другое стихотворение — «В тюрьме Санте». Тюремные камеры — страшные норы. Люди ждут. Можно с ума сойти от страха. Многие не выдерживают напряжения. Я знаю об этом. Ожидание казни — одна из тем, которые меня мучили всю жизнь. Многие страницы моей музыки про это. Талантливый исполнитель должен это почувствовать.